Название выставки пародирует зафорсившуюся в мемах цитату режиссера Мартина Скорсезе о кинематографе. В ней он говорит о различиях между cinema, в значении высокого кино, и film, как проходного развлекающего контента, имеющего общую природу с кинематографом, но не являющимся его реальным отражением. Назначая хоррор основным исследуемым жанром, по любому придется столкнуться с пренебрежительным отношением и в адрес выставки. Действительно, хоррор, как низкопробный жанр, потакает быстрым желаниям зрителя, который всегда рад получить быстрые эмоции. Но на самом деле, транслируя и исполняя такие массовые потребности, эти фильмы не лишены внутренней идейной составляющей и, в любом случае, говорят нам больше о самом человеке и его вечном сопротивлении чему-то нечеловеческому, непонимающему и неразделяющему понятные нам нормы, и оттого, ужасающем. Мне кажется, что здесь как раз и стоит упомянуть о том, что напрямую связанно с ужасом и, одновременно, является его спутником и его же полной противоположностью. И говорю я о любви.

Затрагивая «низкопробные» фильмы ужасов, мы, по-любому, накопаем почти в каждом любовную линию, приводящую главных героев к неминуемой гибели. Так жанр слэшер, как один из самых популярных, навсегда остался в истории отражением нравов пуританской морали Америки 60-х годов: маньяк в них это неотвратимое возмездие подросткам за слишком распущенный образ жизни. Но при всей своей жестокости к любящим парам, существо-маньяк, нередко, и само не лишено любовных, в его представлении, чувств (как Джейсон Вурхиз, до сумасшествия обожающий свою мать, или маньяки из «Крика», мстящие героине из за «неправильного» образа жизни ее матери). Тут отлично подходит для примера и, так называемое, «высокое» кино, не относящееся к жанру хоррора: последний фильм Скорсезе — «Убийцы цветочной луны» — об убийствах и любви, закрывающей глаза на происходящие ужасы, или «Солярис» и «Жертвоприношение» Тарковского, где весь ужас невозможности контакта осознается при столкновении с нечеловеческим существом, которое при попытке помочь, уничтожает человека в своих любовных объятиях.

В постхоррорах последнего десятелетия тема внутренного и травмируюшего занимает главное место. Герои слоубёрнеров находят что-то странное в привычных для них вещах или близких людях и испытывают настолько сильное эмоциональное потрясение от взаимоотношений с, казалось бы, до этого им знакомым, что перерождаются через это ужасающее состояние. И нередко этот путь нового рождения проходит через своеобразный поиск новой любви, в более широком понимании, и чувственном пересобирании себя.

Вообще, в самой любви уже скрыто то самое ужасное и странное, заставляющее человека сходить с ума к объекту своего обожания (не важно, человек это, вещь или профессиональная деятельность) и делать нелогичные и пугающие вещи в состоянии этого неясного чувства. Знакомое нам с детства и создающее нас, это чувство всегда находится бок о бок с неприятием и страхом «другого» и иного. Являясь частью человеческого я, она принимает форму, как простых (мне нравится это место/предмет/человек), так и усложненных форм (владения и присвоения чего-либо или кого-либо), и постоянно формирует наши желания, а следовательно напрямую влияет и на выбор. Неудивительно, что все хорроры, а в частности французский экстрим, строятся на любви и смерти и, тем самым, наследуют более древнюю традицию греческой трагедии. Чего только стоит поиск божественной любви в фильме «Мученицы» Паскаля Ложье, комедийное выворачивание мифологического сюжета в «Шайтане» Кима Шапирона или переложение трагического сюжета на современность в «Мести нерожденному» Александра Бюстийо.

И сейчас, выходя за пределы кино, хоррор эстетика добавляет новые способы взаимоотноше ний со зрителем, ведь ужас и любовь единственное, что полностью поглощает человека.